Клычников Ю.Ю., доктор исторических наук,
профессор Пятигорского государственного лингвистического университета



Одним из факторов, определяющих менталитет казачества, является его глубокая религиозность. Между тем во взаимоотношениях казаков и Русской Православной Церкви было немало противоречивых и конфликтных моментов, изучение которых весьма поучительно и может дать бесценный опыт, востребованный и в наши дни. Трагические события, связанные с церковным расколом в XVII столетии, привели к тому, что на окраины государства Российского устремились те, кто не желал поступиться своими убеждениями. Часть из них пополнила ряды казачества на Северном Кавказе. При всех имеющихся противоречиях для Церкви и эта паства была духовно близкой и нуждающейся в опеке, а потому священнослужители вместе с казаками преодолевали нелегкие тяготы жизни на беспокойном южном порубежье.

С 1792 г. началось заселение казаков на Кубань. По характеристике митрополита Гедеона, «черноморские казаки отличались редкой приверженностью к православной вере, что выгодно их выделяло от остального пестрого русского населения края, легко поддававшегося влиянию старообрядчества и сектантства» [1]. Для удовлетворения религиозных нужд к ним был прислан иеромонах Исаия, а сами казаки из своей среды выбирали наиболее авторитетных и уважаемых людей, которые удостаивались сана священнослужителя [2]. Это была вынужденная мера, которую казаки обосновали в своем прошении к Святейшему Синоду следующими доводами: «По благоволению Всеавгустейшия Монархини войску верных черноморских казаков отведена земля Таврической области в острове Фанагории, на которой земле многие селения заселены и вновь населяются, каждое селение не менее составляет тысячи душ, которые, не имея священников, ко¬ими и заимствоваться неоткуда, умирают без исповеди и прича-стия Святых Таин. Младенцы без крещения, и гробы их остаются не запечатанными до днесь; остающиеся в живых новорожденные младенцы бывают без крещения месяцев по семи… Дабы жители и далее того претерпевать не могли и не лишалися бы совершаемаго в храмах Божиих пения, а паче весьма престарелые по набожности своей желающие в том докончить жизнь свою, повелеть преосвященному епископу Феодосийскому представляемых от правительства с надлежащими увольнительными свидетельствами людей достойных во священники рукополагать и в церковнические звания определять, также и храмы Божии сооружать дозволять…» [3].

В 1794 г. Черномория была причислена к Феодосийской епархии, а епископ Феодосийский и Мариупольский Иов получил указание Синода позаботиться об открытии в крае необходимого числа церквей, но при этом должен был следить, чтобы для них отводилось не менее 33 десятин земли, а для священников возводились соответствующие их положению дома [4]. В 1796 г. в Черноморском войске было 4 храма [5]. Этого было явно недостаточно, и поэтому при необходимости открывались походные церкви [6]. Войсковым протоиереем стал отец Роман Порохня, чью кандидатуру лично утвердила Екатерина II. К 1797 г. под его началом было уже 27 приходов. В 1800 г. был заложен первый войсковой собор во имя Воскресения Христова в Екатеринодаре.

По мере увеличения числа куреней церковные власти столкнулись с такой проблемой, как самозванство. Известны случаи, когда появившиеся на Кубани авантюристы, пользуясь нехваткой грамотных священников, выдавали себя за представителей духовенства. С этим явлением власти стремились решительно бороться.

Благодаря тому что черноморское духовенство состояло преимущественно из людей, которых выбирали сами казаки, это ста¬вило его «в особое положение в сравнении с традиционными церковными порядками, установленными во всей Российской империи» [7]. От подобной практики не отказался и новый епископ Феодосийский и Мариупольский преосвященный Христофор, который в 1799 г. повелел набрать недостающее число причетников из числа самих черноморцев.

В Екатеринодаре создали собственное духовное правление, позволившее решать на месте все церковные дела, кроме рукоположения в священники [9]. Войсковая казачья администрация оказывала всевозможную помощь и поддержку церковному строительству. Сыграл свою роль и тот факт, что войсковой атаман Бурсак сам являлся сыном священника и получил образование в Духовной семинарии.

Однако таких отношений придерживались не всегда. По словам Ф.А. Щербины, светские власти порой «почетному званию духовенства… противопоставляли свой чиновничий гонор. Представители войсковой администрации ставили себя в служебном отношении выше церковного клира и часто не только позволяли себе мешаться во внутренние дела духовенства, но и допускали произвол и насилие. Поэтому в обыденной жизни между духовенством и людьми влиятельными в таких случаях происходили распри и пререкания, оканчивавшиеся зачастую не в пользу духовенства. Только в случаях явного нарушения прав духовенства администрация становилась на сторону последнего» [10]. Здесь, видимо, сказывалось то, что находящийся вдали от Черномории архиерей не мог своевременно оказывать поддержку подчиненным ему пастырям. Войсковая же администрация в условиях военной нестабильности сумела сосредоточить в своих руках огромные полномочия, которыми не всегда разумно распоряжалась.

Тем не менее свидетельством значимости Церкви в жизни черноморского казачества является тот факт, что в 1793 г. было решено переплавить несколько войсковых пушек в колокола, т.к. потребность в них ощущали не меньшую, чем в оружии.

Нелегкая, наполненная военными тяготами жизнь казаков делала первоочередной задачу обеспечения их обустройства в старости или в случае получения увечья. Возложить эту миссию решили на Церковь. По указанию императрицы Екатерины II в 1794 г. решено было открыть монастырь, названный Екатерино-Лебяжьей Свято-Николаевской пустынью [11]. Осознавая важность и необходимость такого начинания, казаки жертвовали на нужды монастыря свои средства. Так, кошевой атаман З.А. Чепига «на вечное владение с доброй моей воли отдал» пустыни свою плотинную мельницу на реке Бейсужке [12]. Будучи приютом для сирых и убогих, монастырь «имел и образовательное значение для войска. Он был школой для подготовки лиц, желавших поступить в духовное звание. Здесь учились церковной службе, чтению на клиросе и пению те казаки, которых епархиальная власть ставила потом в причетники, диаконы и священники. Монахи были учителями этих кандидатов, приучали их к церковным порядкам, к отчетливому чтению в церкви, к умению владеть «гортанью», то есть голосом, к усвоению церковных напевов и т.п. Учениками в монастыре вместе со взрослыми были и мальчики. И не один священник или чаще дьячок начал служение Церкви с Лебяжьего острова» [13]. После упразднения Моздокско-Маджарской епархии в крае, особенно среди терских казаков, ширится число старообрядцев и различных сектантов.

Трудности в управлении Северным Кавказом из Астрахани в очередной раз заставили провести реорганизацию и в 1829 г. переподчинить край Донской епархии. Епископ Новочеркасский и Георгиевский Афанасий принялся решать старые проблемы своей новой паствы. Чтобы лучше разобраться с ситуацией, он посетил Кавказскую область, проехав от Новочеркасска до Кизляра, по дороге заезжая в города и станицы и общаясь с местным духовенством [14].

Епископ следил за тем, чтобы местное духовенство не позволяло себе корыстных поступков. Когда он узнал, что священники станицы Новотроицкой Иоанн Островидов и Михаил Михеев принуждали своих прихожан давать им «за исправление треб» чрезмерную плату, то строго предупредил о недопустимости подобной практики, пригрозив предать их суду и лишить занимаемой должности [15].

Как и прежде, немало хлопот доставляли старообрядцы и сектанты, для давления на которых активно привлекались светские власти. Помимо регулярного сбора сведений о раскольниках [16] они должны были участвовать в пресечении деятельности наиболее активных их представителей [17]. Примечательна история, связанная с одной из казачьих вдов, занимавшейся обучением детей и ставшей предметом разбирательства со стороны духовных и светских инстанций. В мае 1839 г. к наказному атаману Кавказского линейного казачьего войска С.С. Николаеву от имени Новочеркасской духовной консистории обратился протоиерей Иоанн Слащевский, поведавший, что они слушали «рапорт Наурской станицы священника Ивана Троицкого от 2-го числа сего месяца, в коем изъяснил, что оной же станицы вдова есаульская жена Софья Хуторская, содержащая раскольническую секту, соблазняет прихожан и, набирая казачьих детей грекороссийского исповедания, обучает в своем доме читать и тем может развратить малых детей и притом научить их оставить грекороссийскую веру и быть раскольниками. А посему просить запретить ей, есаульше Хуторской, обучать детей грекороссийского исповедания». В этой связи Консистория постановила просить атамана «дабы в рассмотрении поступка есаульши Хуторской в соблазнении правоверных и противозаконном обучении ею в своем доме детей благоволили учинить свое начальническое распоряжение» [18].

Генерал-майор Николаев предписал выполняющему обязанности командира Моздокского казачьего полка сотнику Золотареву немедленно провести дознание и сообщить ему о результатах. В июле 1839 г. последовало разъяснение, что, выполняя поручение атамана, Золотарев отдал приказ «начальнику Наурской станицы зауряд-хорунжему Суровецкому дознать секретно, действительно ли заведываемого мною полка вдова есаульская жена Софья Хуторская содержит раскольническую секту». В итоге стало известно, что «вдова сотница, а не есаульша Софья не Хуторская, а Отченашенкова есть грекороссийской веры, а не старообрядческой секты, и находилась в замужестве за умершим сотником Яковом Отченашенковым грекороссийской веры, да и по книге семейной в старообрядцах не состоит. Что же касается до учения ею малолетних детей, то сие справедливо, каковых набирает она по просьбе родителей, одной с нею веры, и тем самым приобретает себе содержание и пропитание, по бедному ее положению, почему и полагать не должно, чтобы она совращала в раскол детей» [19]. Атаман приказал впредь наблюдать за деятельностью Отченашенковой, и на этом дело было закрыто. Но возникает вопрос, насколько можно было доверять расследованию казачьего офицера, который мог просто скрыть от начальства реальное положение вещей. К примеру, в станице Ессентукской долгое время существовал молельный дом старообрядцев, но попытки закрыть его со стороны местного священника оставались безуспешными. Лишь вмешательство епископа заставило казаков подчиниться, и молельня была опечатана [20].

Владыка Афанасий настойчиво пытался убедить местных священников отправлять своих детей на учебу и даже грозил им различными штрафами и карами. Но вновь эти инициативы потерпели неудачу. Все очевиднее становилась необходимость создания самостоятельной Кавказской епархии, имеющей собственные духовные образовательные учреждения, способные не только обучить азам церковной службы, но и воспитать действительно грамотных священнослужителей.

И такой шаг был сделан благодаря инициативе командующего войсками на Кавказской линии и Черномории П.Х. Граббе, который сумел убедить императора и Синод в целесообразности подобной меры. Николай I утвердил 4 апреля 1842 г. доклад о создании Кавказской епархии, первым епископом которой стал преосвященный Иеремия, до того бывший викарием Киевской митрополии. Новая епархия официально начала свою деятельность с 1 января 1843 г.

Епископ Кавказский и Черноморский 10 апреля 1843 г. прибыл в кафедральный город Ставрополь и сразу же активно включился в жизнь края. На момент учреждения Кавказской епархии в крае насчитывалось 192 церкви и 276 причтов [21]. Начинается активное строительство новых храмов и монастырей. Так, в Ставрополе возвели кафедральный собор, архитектором которого стал любимец Николая I К.А. Тон [22]. Строятся Андреевская, Успенская, Варваринская, Крестовая церкви. Учитывая, что, к примеру, Успенская церковь была задумана еще в конце 20-х гг. XIX в., а ее завершение откладывалось на неопределенный срок, остается только удивляться настойчивости владыки Иеремии [23]. В Пятигорске по проекту К.А. Тона закладывается Спасский собор, доводка которого затянулась с 1847 по 1867 гг. На территории Северного Кавказа появляются такие храмы, как «Николаевский в ст-це Баталпашинской, Казанский в с. Татарском, Дмитриевский в с. Дубовке, Николаевский в с. Новомосковском, Михаило-Архангельский в с. Птиченском, Покровский в с. Новогеоргиевском, Петропавловский в ст-це Новопавловской, Михаило-Архангельский в с. Среднеегорлыкском, Петропавловский в с. Жуковском, Вознесенский в с. Воронцовском, Николаевский в с. Петровском, Иоанно-Богословский в с. Шишкино, Николаевский в с. Сухая Буйвола, Спасо-Преображенский в ст-це Брюховецкой, Николаевский в ст-це Новонижнестеблиевской» [24].

В июле 1846 г. Святейший Синод постановил открыть в Ставрополе Кавказскую семинарию, и благодаря кипучей деятельности владыки Иеремии занятия начались уже через два месяца [25]. Для содержания неимущих семинаристов Владыка жаловал личные сбережения, передал свою библиотеку и первое время сам вел занятия. Среди изучаемых предметов были осетинский и калмыцкий языки. От замысла преподавать черкесский и чеченский языки пришлось отказаться, так как реалии Кавказской войны не позволяли вести миссионерскую работу среди этих народов. Владыка Иеремия сумел добиться учреждения стипендий для горских детей, которые обучались в Семинарии.

Епископ выступал за преобразование Екатеринодарского духовного училища в уездное, но воплотить в жизнь этот проект удалось лишь в 1858 г., уже при другом владыке. А при святителе Иеремии училище получило новый дом, и с 1844 г. при нем действовала бурса (общежитие), где могли проживать дети из неимущих семей [26].

В Черномории, на р. Кирпилей, в 1849 г. учреждается Марие-Магдалинская женская обитель, первый женский монастырь на Кубани [27]. Вблизи Ставрополя преосвященный Иеремия открывает Иоанно-Мариинскую женскую общину, ставшую впоследствии иноческой обителью [28].

Стремясь поближе познакомиться с нуждами своей паствы, епископ Иеремия совершил инспекционную поездку по региону. Если в Черномории ситуация была относительно благополучной, то на Кавказской линии Владыку застала удручающая картина. Многие церкви находились в запустении, а в ряде станиц даже были разобраны. Старообрядцы, сектанты являлись серьезным конкурентом для православного духовенства и имели значительное влияние на умы людей. Попытка справиться с ними имела для епископа Кавказского и Черноморского серьезные по-следствия. Когда он потребовал удалить из станицы Червленой беглого попа, на него обрушился вал жалоб [29]. Среди обвинений было и столь серьезное, как ослушание царской воли, согласно которой гребенским линейным казакам с 1836 г. разрешалось молиться по их традиционному обряду. Петербург и местное кавказское начальство встали на сторону гребенцев, и указом Синода от 19 июля 1845 г. духовенство линейных казачьих станиц было переподчинено обер-священнику Кавказского отдельного корпуса Михайловскому (такое подчинение сохранялось до 14 сентября 1867 г.).

Это был сильный удар по авторитету официальной Церкви. По словам Г.И. Филипсона, «дело велось втайне, и указ неожиданно разрушил только что образованную епархию» [30]. Преосвященный Иеремия пытался убедить М.С. Воронцова в порочности подобного шага, но к его мнению не прислушались. В декабре 1849 г. он вынужден был покинуть свой пост. Новым епископом стал Иоанникий (Образцов), затем, с 1857 г., — святитель Игнатий Брянчанинов [31], а с 1863 г. — владыка Феофилакт. Всем им пришлось столкнуться с теми же проблемами, что и их предшественнику. Власти, заинтересованные в лояльности линейных казаков-староверов в условиях завершения Кавказской войны, не желали обострять с ними отношения.

Это, однако, не означало, что в отношении старообрядцев государство на практике поступало столь либерально, как декларировало в своих официальных заявлениях. К примеру, в принятых еще в 1800 г. единоверческих Правилах, предназначенных для сглаживания имеющихся противоречий между официальной Церковью и старообрядцами, в пункте 14 говорилось: «…если случится быть браку, состоящемуся одной половине греко-российской церкви, а другой — старообрядческой, таковых венчать по общему согласию, или в греко-российской, или в старообрядческой церкви» [32]. И хотя это решение продолжало оставаться в силе, на места уходили секретные циркуляры, гласившие, что «Государь Император по случаю встречаемых местными гражданскими и духовными начальствами недоразумений касательно браков раскольников с правоверными высочайше повелеть соизволил: постановить правилом, чтобы с раскольниками, сочетавающимися браком с правоверными в раскольнических церквах, домах и часовнях, равно и с попами их, или иными лицами, совершающими таковые браки, поступаемо было на общем основании как с совратителями, то есть предавать суду для поступления по законам» [33].

Казачье руководство получало секретные предписания, гласившие, что «раскольнические церкви, часовни и молитвенные дома, построенные до 17-го сентября 1826 года, оставляются в том положении, в каком они в то время были, после же того не только вновь строить что-либо похожее на церкви, но и переделка или возобновление старых подобных зданий ни по какому случаю не дозволяется». По указанию императора устанавливались правила, согласно которым:

«1) Противозаконно построенную или возобновленную часовню, или моленную раскольническую, губернское начальство по дознанию запечатывает и с точным изложением обстоятельств доносит Министерству Внутренних Дел, присовокупляя и мнение, как полагало бы поступить далее.
2) Если часовня, оставленная запечатанною, будет распечатана своевольно, или с употреблением подлога, откроются в ней раскольнические собрания, то за сие вторичное противозаконное действие она подлежит уничтожению.
3) В случае необходимости уничтожить часовню, губернское начальство, получив на то разрешение Министерства, должно произвести сие по избрании удобнейшего времени с всевозможною осмотрительностью и без предварительной огласки, могущей подать повод к народным скопищам» [34].

Впрочем, такой подход во многом зависел от личности Кавказского наместника. Среди них были и те, кто на самом деле хотел мирного и ненасильственного решения столь болезненного для русского Православия вопроса. И здесь заслуживает внимания М.С. Воронцов, который, как говорилось выше, мог пойти на конфликт с некоторыми иерархами официальной Церкви и светскими чиновниками, проводившими слишком жесткую линию в данном деле. О его позиции говорит случай, произошедший при посещении князем Прочного Окопа. Там во время приема депутации он заметил, что «жители разделились на две части, причем оказалось, что большая кучка состояла из раскольников, которые рассказали о претерпеваемых притеснениях. У князя задрожали губы от волнения, он тут же приказал отпереть молельню и дозволил богослужение. Этот эпизод характеризует веротерпимость князя, не совсем даже согласовавшуюся с тогдашними законами. Рассказывают, что на представления об этом своих сослуживцев князь отвечал:

— Если бы нужно было здесь исполнение законов, то Государь не меня бы прислал, а свод законов!» [35].

Таким образом, осуществлялся поиск непростого компромисса, суть которого, как представляется, заключалась в создании такой модели взаимоотношений между казаками, светской властью и Церковью, которая позволяла бы объединить их усилия в трудах на благо Отечества Российского.


Примечания

1. Гедеон, митрополит Ставропольский и Бакинский. История христианства на Северном Кавказе до и после присоединения его к России. М.–Пятигорск, 1992. С. 15–73; Кузнецов В.А. Христианство на Северном Кавказе до XV века. Владикавказ, 2002. С. 94.
2. Православная Церковь на Кубани (конец XVIII — начало ХХ в.). Сборник документов (К 2000-летию христианства) / Упр. по делам архивов Краснодарского края. Госархив Краснодарского края. Госархив Ставропольского края. Краснодар, 2001. С. 157–158.
3. ГАКК. Ф. 249. Оп. 1. Д. 253. Л. 12–13.
4. Православная Церковь… С. 29–33.
5. Шептун С.В. Из истории Православной Церкви на Кубани. Краснодар, 1995. С. 387.
6. Православная Церковь… С. 159–160.
7. Гедеон. Указ. соч. С. 97.
8. Щербина Ф.А. История Кубанского казачьего войска: в 2-х т. Краснодар, 1992. Репринтное издание. Екатеринодар, 1913. Т. II. История войны казаков с закубанскими горцами. С. 774–775.
9. Православная Церковь… С. 36–37; Щербина Ф.А. Указ. соч. С. 770.
10. Щербина Ф.А. Указ. соч. С. 772.
11. ГАКК. Ф. 250. Оп. 1. Д. 37. Л. 1–24.
12. ГАКК. Ф. 250. Оп. 1. Д. 36. Л. 1.
13. Щербина Ф.А. Указ. соч. С. 786.
14. ЦГА РСО–А. Ф. 3. Оп. 1. Д. 21. Л. 58.
15. Там же. Л. 4.
16. ЦГАРСО–А.Ф.3.Оп.1.Д.25,31,32,34,45,48,53,56,57,75,81,88 и др.
17. ЦГАРСО–А.Ф.3.Оп.1.Д.38.
18. ЦГАРСО–А.Ф.3.Оп.1.Д.54.Л.1–1об.
19. Там же. Л. 3.
20. ЦГАРСО–А.Ф.3.Оп.1.Д.79.Л.1–10.
21. Михайловский Г.П. Материалы для истории Кавказской епархии//Кавказские епархиальные ведомости. Ставрополь, 1880. С. 427.
22. Гребенников В.П., Белоконь В.В. 150 лет Ставропольскому кафедральному собору во имя Казанской иконы Божией Матери // Ставропольский хронограф на 1997 год. Библиографический указатель литературы. Ставрополь, 1997. С. 108–109.
23. Митрофаненко В. К истории построения Успенской церкви в г. Ставрополе // Ставропольский хронограф на 1999 год. Краеведческий сборник. Ставрополь, 1999. С. 154–159.
24. Митрофаненко В. Преосвященный Иеремия (К 200-летию со дня рождения) // Ставропольский хронограф на 1999 год. Краеведческий сборник. Ставрополь, 1999. С. 97. 25. Михайлов Н.Т. Справочник по Ставропольской епархии. Екатеринодар, 1910. С. 39.
26. Митрофаненко В. Преосвященный Иеремия… С. 97.
27. Щербина Ф.А. Указ. соч. С. 786.
28. Митрофаненко В. Преосвященный Иеремия… С. 97.
29. Великая Н.Н. Казаки Восточного Предкавказья в XVIII–XIX вв. Ростов-на-Дону, 2001. С. 142–143.
30. Филипсон Г.И. Воспоминания. М., 1895. С. 327.
31. Моздор М. Святитель Игнатий Брянчанинов, епископ Кавказский и Черноморский (К 190-летию со дня рождения) // Ставропольский хронограф на 1997 год. Ставрополь, 1997. С. 30–34.
32. ЦГАРСО–А.Ф.3.Оп.1.Д.14.Л.78.
33. ЦГАРСО–А.Ф.3.Оп.1.Д.30.Л.3.
34. ЦГАРСО–А.Ф.3.Оп.1.Д.53.Л.1–2.
35. Огарков В.В. Воронцовы и их жизнь и общественная деятельность. Биографические очерки. СПб., 1892. С. 95.


Источник: Православие — духовно-нравственный стержень казачьего мировоззрения: Материалы Первой Межрегиональной научно-практической конференции в г. Москва, 16-17 августа 2011 г. Под общей редакцией Преосвященного Кирилла, епископа Ставропольского и Невинномысского, председателя синодального комитета русской православной Церкви по взаимодействию с казачеством. — Ставрополь: Графа, 2011.